История 23. О работе в хирургическом отделении, квартире в «самострое», очереди за яблочками и выращивании картошки в цветочных горшках (из воспоминаний Дмитриенко Зои Николаевны).

Зоя Николаевна, расскажите, как начиналась ваша северная биография.

Мы приехали сюда по вызову. Я ехала на работу в больницу, а муж – на БПТОиКО (база производственно-технического обслуживания и комплектации оборудования – прим. авт.). Это был 1989 год, конец марта. Двадцать второго мы вылетели, а двадцать третьего были уже в городе. Тогда еще это не город был, а поселок, назывался Новый город. Прилетели в Ноябрьск. Телефонов тогда еще не было, ну, вернее, междугородняя связь-то была – мы предварительно звонили, что приедем, но когда точно, не известно было. Телеграмму отправили, она не пришла вовремя, поэтому нас никто не встречал. Благо, с мужем были вдвоем, не так страшно было ехать в неизвестность. Приехали из Ноябрьска в Пурпе поездом, в три часа ночи, на «вахтовке» добрались до города. Высадили нас в центре, где сейчас пятиэтажное здание «ТНГС», оно тогда строилось только. Куда идти? Водитель говорит: «Я ничего не знаю». Я попросила хотя бы показать нам, где «скорая помощь» находится. Дошли до отделения скорой помощи, оно было на том месте, где сейчас стоит жилой дом, в котором расположена детская библиотека. В этом же здании, с другой стороны, была «терапия».

Когда мы выезжали с Украины, Донбасса, был конец марта: тепло, солнечно, люди в платьях уже ходили, огороды сажали, а приехали на Север – тридцать градусов мороза! Представляете, какая это разница! Днем снег подтаивал, образовывалась огромная глубокая колея изо льда, мне особо запомнился эпизод, когда мы с мужем шли по этой колее и несли сумку «на разрыв». А больше пройти негде было, дальше же снег, как в поле, никаких аллеек, тротуаров – ничего не было, видно только, где «черным по белому» дорогу транспорт проложил, и все. И так, дойдя до «скорой помощи», спрашиваем, как же найти Шорикову Светлану Дмитриевну? С ней мы работали на земле в одном отделении, потом она уехала сюда, на Север, работала главной медицинской сестрой в больнице, она мне вызов на Север оформила... «Ну давайте мы вас довезем, покажем, где она живет!», – посадили нас на «скорую», привезли в седьмой микрорайон, высадили, говорят: «Вот где-то здесь, на этом пятачке ищите дом номер 33!» Это было рядом, где сейчас городская библиотека находится. Вышли мы из машины – кругом ночь, темно, на домах номеров нет совсем! Думаем, куда же идти ночью, в какую дверь стучаться, и к кому? Прошли мы с мужем туда-сюда, обошли вокруг. Смотрим, рядом финка – семнадцатый дом, а на других нет номеров! Я осталась с сумками стоять, муж побежал по рядом стоящим общежитиям – нет тридцать третьего дома! Что делать, до утра, что ли, стоять в тридцать градусов мороза? Поднимаем глаза, а перед нами, прямо на самом подъезде мелком написано «33». Мы, оказывается, как раз возле этого дома стояли! Зашли в подъезд, постучали в квартиру, там все еще спали, конечно. «Ой, а что ж вы телеграмму не дали?», – спрашивают. Я говорю: «Да как же не давали?!». Вот так у нас почта в то время работала, вовремя почта, как правило, не приходила. Приняли нас хорошо, конечно. На работу быстро устроились – за два-три дня, прошли медосмотр, и двадцать пятого я уже была на работе!

 

Расскажите о Вашей работе в городской больнице, о каких-то наиболее запомнившихся историях.

 Работать я начинала в хирургическом отделении, оно находилось в том самом здании, где сейчас стационар психоневрологического отделения. В 1988 году отделение только открылось, а я в марте 1989-го приехала. Работала сначала недолго на посту, а потом, в мае, ушла старшая сестра из отделения, и меня поставили на ее место, и вот с тех пор так и работаю на руководящих должностях. Самой запоминающейся была первая трагическая история, когда горел «БАМовский» дом в четвертом микрорайоне. Это было в 1989 году. Был, по-моему, октябрь, зима начиналась, уже стояли холода. Там газовый баллон взорвался. Двое детей погибло от ожогов дыхательных путей, они у нас в хирургии умерли. Конечно, это была ужасная трагедия. Люди пострадали. Мороз на улице. Дом сгорел полностью. На том месте потом «Туру» построили, это возле переговорного пункта в четвертом микрорайоне.

И самые тяжелые воспоминания – это тяжело травмированные пациенты, которые к нам поступали: вертолетчики разбивались – падал вертолет, разрушение понтонного моста было – привозили водителей пострадавших с тяжелыми травмами, переломами. Это сейчас всё красиво: везде стоят мосты, дороги, а в то время строительство шло полным ходом: и в городе, и на месторождениях, работы были тяжелые, а условия были совсем не такие благоприятные, как сейчас, поэтому больше травм было.

Еще был случай в праздничные дни 1989 года, в наш профессиональный праздник «День медицинского работника». В июне. Привезли мужчину с открытым ранением брюшной полости. Отдыхая на берегу реки Пяку-Пур, его толкнули в воду. Под водой в песке на дне реки торчала разбитая бутылка. Ранение брюшной полости – это сама по себе сложная травма, в данном случае открытая рана, еще с и песком. В день медика была традиция – всем коллективом выезжать на природу. Но по стечению каких-то обстоятельств сотрудники хирургического отделения отдыхали в этот день не вместе. Сотовой связи в то время еще не было. И на данную травму экстренно не могли собрать операционную бригаду. Дома был только один хирург Николай Ефимович Сазон. Дежурными медсестрами в этот день были мы с Натальей Храмовой. Наташа до Губкинского работала операционной медсестрой в Белебее. Нам пришлось, что называется, "вскрыть операционный блок" и готовить всё к спасению пациента. Анестезиолога также не было, поэтому операцию пришлось проводить под местной анестезией. «Ведро» фурацилина ушло для отмывания кишечника от песка. Пациента спасли, но операционная медсестра долго с нами не разговаривала из-за того, что мы вторглись в ее владения (в операционную) – «святую святых» в хирургическом отделении. Коллеги до сих пор на каждый день медика вспоминают об этом необычном случае.

Уже в это время в нашей хирургии врачи-хирурги сами проводили сложнейшие операции. Первый хирург-травматолог был Мингареев Нил Мулланурович. Когда я начинала работать в хирургии, из врачей уже работали: Тарасов Евгений Викторович, Сазон Николай Ефимович, анестезиолог-реаниматолог Колодяжный Александр Яковлевич, к сожалению, говорят, он уже ушел из жизни. Н.Е. Сазон уехал, он недолго работал, не знаю, как его жизнь сложилась. За тридцать лет коллектив сменился процентов на 90 – кто уволился, кто уехал. За эти годы столько построилось новых зданий больницы, столько открывалось отделений, менялись в корпусах отделения, переезды туда-сюда. Сегодня основная гордость – это наш большой больничный комплекс, который соответствует всем нормам и стандартам.

 

Насколько сложно было работать в первые годы? Ведь, наверное, ощущалась острая нехватка инструментов, материалов?

 В то время работали многоразовым инструментарием, шприцы тоже были многоразовые. Позже стали появляться одноразовые шприцы и системы. После 1992–1993 годов, практически, все это было одноразовое.

Нил Мулланурович был первым хирургом. Уже в то время врачи имели высокую квалификацию! Например, Тарасов провел очень сложную операцию трехмесячному ребенку, ребенок остался жив, его маму все знают, она в городе, по-моему, до сих пор, живет.

Когда открылось инфекционное отделение, я перешла туда работать. Это отделение и сейчас в том же здании находится. Мы его готовили к открытию с Сомовым Виктором Матвеевичем. Помню, мы с сестрой-хозяйкой Максименко Еленой деревья из парка нынешнего носили, сажали вокруг отделения: вербу, березки, сосны. Сажали вдвоем, потому что никого не было еще, коллектив еще не сформирован был. Отделение должны были открыть в 1992-ом, а потом отложили открытие примерно на полгода. Виктор Матвеевич Сомов продолжал дальше работать педиатром в детском отделении, а нам пришлось полгода работать в стоматологии. А потом уже, когда открывали отделение, когда набрали коллектив, мы мыли, чистили, приводили в порядок помещение после строителей. Санитарок на то время не было. Это сейчас зарплаты нашим санитаркам хорошо подняли, и есть кому убирать, а в то время, еще когда был главным врачом Малинин Олег Вадимович, за пять процентов надбавок медсестры мыли палаты, коридоры, и окурки на крыльце собирали. О.В. Малинин каждое утро самостоятельно проверял, требовал, чтобы возле отделения были чистота и порядок.

Конечно, тяжелая работа была. Снабжение медикаментами, в принципе, всегда было нормальное, но, наверное, организация работы немножко другой была. Очень много было тяжелых больных, многим назначали капельницы. Флаконы с растворами мы возили на саночках, в ящиках-мешочках, возили растворы из аптеки, без всяких машин.

Сейчас, конечно, легче работать – физически, но зато бумажной, умственной работы значительно добавилось. С 2009 года я работаю начальником организационно-методического отдела городской больницы. Десять лет в сентябре 2019-го будет. В 2004 году я закончила Тюменскую медицинскую академию.

 

Расскажите, как вы обустраивали свой быт на новом месте. Были ли какие-то трудности с жильем?

 С жильем в то время было совсем по-другому. Давали койко-место. Детей своих мы тогда дома оставили, на Украине, с мамой. Приехали сначала одни. Мне дали койко-место в двухкомнатной квартире в четвертом микрорайоне. Там медики жили – четыре человека. Потом, попозже, муж переселился ко мне. Мы с ним жили в одной комнате, а две девушки – медицинские работники – в другой.

Первой покупкой на первую зарплату у нас был холодильник. В советские времена качество техники было отличное, тот холодильник очень долго у нас работал. Потом уже стали обживаться – телевизор купили, стиральную машинку. Здесь, в тогдашнем поселке, был магазин бытовой техники – здание одноэтажное, оно и до сих пор находится за банком «ВБРР» в третьем микрорайоне. А еще мебельный магазин был. Раньше он стоял на месте современного «Нефтяника». Помню, привозили диваны, и прямо с машины их продавали. И там же хозяйственный отдел был: кастрюльки там всякие, другая посуда.

Мы жили с подселением до Нового 1990 года, перед Новым годом мужу дали общежитие «УНИМОшку» в седьмом микрорайоне, за зданием бывшей администрации. Это было общежитие Пурнефтегаза, оно еще до сих пор там стоит. Мы там пожили недолго – 9 мая переехали в свою трехкомнатную квартиру. Предыстория получения квартиры: где-то в мае-июне месяце операционная сестра, которая была профоргом в больнице, Боровик Валентина Ивановна, говорит мне: «Ты будешь квартиру брать? Есть трехкомнатная квартира, «самострой», отделку самим делать надо». Тогда эти квартиры никто брать не хотел, все ждали готовое жилье. Я говорю: «Ну, если дадут, что ж, отказываться не будем».

Этот дом был уже построен, но в нем никто не жил. Не знаю, сколько лет стоял, может год, может больше. А когда фенол из домов убирали, его тоже стали чистить. Строители потрошили все внутри – утеплитель с фенолом убирали, а вместо него стекловату ставили. Это «БАМовский» дом, № 18 в седьмом микрорайоне. Когда мы туда приходили, видели, что второй этаж выстроен был, а лестницы с первого этажа на второй не было. Как строители попадали на второй этаж, не знаю – может, через соседний подъезд заходили. А под лестницей, которая между этажами начиналась, была гора стекловаты.

Мы приходим вдвоем с будущей соседкой, предлагаем строителям свою помощь, а они говорят: «Лестницы нет на второй этаж, что вы будете делать?». Мы уйдем… Пройдет неделя-две, главный врач Олег Вадимович, нас снова подгоняет: «Вы там были?» Вот так ходили мы – ходили, и уже где-то в ноябре поставили эту лестницу на второй этаж. И мы на новогодних праздниках обои клеили, варили клейстер в общежитии и в ведрах носили на квартиру.

В марте 1990 года мы привезли детей: старшей было восемь лет, она уже училась в школе, а младшей три года было. А в мае мы переехали в свое жилье. Дочь у нас начинала ходить в школу «на земле» в нулевой класс, а когда сюда уезжала, она второй класс уже заканчивала. А здесь не было «нулевиков», получается, нужно было идти в первый класс снова. Представляете, из второго в первый – слез сколько проливали! «Что я, – говорит, – двоечница что ли, почему меня на второй год оставляют?». Пока объяснили, что она не будет в четвертом классе, сразу из третьего пойдет в пятый, с горем пополам успокоилась. Она пошла в четвертую школу, там же, в седьмом микрорайоне, младшая в садик «Теремок» ходила, тоже рядышком. Помню, старшая только начала здесь в школу ходить, в апреле такая метель сильная была, она домой не могла дойти, ее старшеклассники довели. Сейчас ведь оповещают заранее, рассылают штормовые предупреждения. Из прогноза погоды узнаём о снижении температуры до критических отметок, знаем о предстоящих актированных днях, о непогоде всё известно заранее. А в девяностые утром уходили при нормальной погоде, а возвращались по домам в метель. Позже, через годы, уже «бегушка» по телевизору оповещала об отмене занятий в школах. В сильные морозы, конечно, дети дома сидели.

 

Первые годы на Севере многим запомнились большими трудностями с обеспечением продовольствием. А как вам удавалось выживать в условиях дефицита продуктов питания?

 Вы знаете, как и всем, в 1989 году. Но навсегда запомнился случай: летом, в июле-августе, как-то с машины с будкой яблоки продавали, такие невзрачненькие, маленькие. Помню, стояли мама с ребеночком в очереди за этими яблочками: ребенок стоит, а у него вся голова в комарах, в мошкаре. Комары кусают, а они стоят – ну хочется же свежего! Я говорю: «Посмотрели бы на это люди с «большой земли», какие тут «яблочки» продают. А мы еще и в очереди за ними стоим».

Продукты закупались ящиками – вся консервация венгерская «Globus». Все основные продукты были по талонам: и мясо, и сахар, и молоко. Детям талоны отдельно давались на молоко концентрированное. Картошка, другие овощи, особенно в весенне-летний сезон, были в сушеном виде. Старались, конечно, свежие закупать с осени, потому что весной их купить – это проблема номер один была. Как хранили? У нас был балкон в «БАМовском» доме, мы его утеплили, и там поставили ящики, утепленные пенопластом, балкон был всегда открыт в комнату. На этом же балконе мы занимались мелким экспериментальным огородничеством: чтобы дети не забывали, какая природа бывает, чтобы знали, что деревья – это не только ёлки и березы, на балконе, мы, шутя, выращивали картошку, морковку – в цветочных ящиках, горшках. Стояли эти ящики на балконе, а в них цвели саженцы! Клубней не было никаких, конечно. Просто для увлечения с детьми сажали. Сейчас дочери вспоминают: «Мам, помнишь, как на балконе росли помидоры, огурцы вились, морковь и картошка цвели?»

Закупали продукты в магазине на промзоне. Помню, в 1989-м году, в начале июня была жара! Мы пошли с соседкой в этот магазин, он был в районе, где сейчас «НИКавтоцентр» находится. Пока мы стояли в очереди, погода поменялась, пошел снег. А мы с ней в платьицах, в босоножках, с зонтиками – и по снегу! Слой снега сантиметра в три выпал. Что в сумках несли – уже не помню, но самое главное, что пришли в магазин летом, а вышли из него зимой. Сейчас бы такси вызвали, а в то время пришлось идти пешком, практически, босиком по снегу.

Тротуаров тогда никаких не было: весной, когда все таяло, или летом, когда дожди, сапоги резиновые надевали, зимой валенки носили. Все, практически, были одинаковые, все в униформе, так сказать.

 

Говорят, Север затягивает. Не планируете ли уезжать на «большую землю»?

 Собиралась сюда на год-два, осталась на десятилетия. Муж у меня уже уехал осенью 2018 года «обживать «большую землю», мы в Таганроге жилье себе купили, дачу. Сестра моя в этом году тоже уехала в Таганрог. Муж теперь рассуждает: «Знаешь, наверное, не стоило уезжать. Надо было здесь жить. На юге люди другие, там отношение к людям другое». Здесь дочь старшая, внучки. Младшая дочь живет в Санкт-Петербурге, а старшая по окончанию учебы в университете приехала на работу в Губкинский. Говорит, обратно, в большой город пока не тянет. Хотя в Питере работа была, и своя квартира у нас там есть. Работаем и живем в Губкинском. Нам здесь нравится! Планы сегодня одни, а завтра могут быть ещё лучше.