История 13. О художественной мастерской, «Блиновских чтениях», «Губкинском роднике» и «Истории города в лицах» (из воспоминаний Барыльченко Василия Кузьмича).

Василий Кузьмич, расскажите, как Вы попали на Север?

Я работал художником на Украине, в городе Лисичанске. Руководил филиалом областной художественно-промышленной мастерской. Мы выполняли заказы различных предприятий на оформление, изготовление политических плакатов на разные темы. У меня, например, был заказ на изготовление портрета Ленина размером сто сорок квадратных метров. Это четырнадцать метров в высоту и десять метров в ширину. Он на девятиэтажном здании занимал семь этажей сверху вниз, за двадцать километров было видно этот портрет. Его обычно растягивали на 1 мая и 7 ноября.

А уже тогда начался развал на Украине, идеология поменялась, партию упразднили, наши оформительские работы предприятиям стали не нужны, и мастерскую закрыли. Последние годы, до приезда на Север, я работал на Верхнянской автобазе.

Пытался найти себе другую работу, писал письма в разные организации, но мне все время приходил ответ: «Ваша профессия художника не требуется», а тут с Севера приехала моя соседка Аня, они с мужем уже два года там жили. Как-то разговорились с ней, я говорю: «Аня, я бы хотел поехать на Север». А сюда же виза нужна была. Она сказала, что сможет сделать мне только гостевую визу.

Вот прислала она мне эту самую гостевую визу. Приехал я двадцать седьмого мая 1991 года. Из окна своего общежития она показала мне здание Пурнефтегаза и порекомендовала обратиться к начальнику НГДУ (нефтегазодобывающее управление) «Барсуковнефть» Пяткину Николаю Николаевичу, ну и еще несколько мест назвала, куда можно сходить.

В тот же день я пошел в этот Пурнефтегаз. Сейчас-то сложно туда пройти, а тогда свободно было, постучал, приемная открыта, я говорю:

  •  - Николай Николаевич, у меня смешной вопрос такой, думаю, что вы мне откажете. Я бы хотел на работу устроиться, но у меня такая профессия, которая на Севере, наверное, не нужна. Я – художник.
  •  - Как? Мне как раз нужен художник. Только мне надо на «постоянку».

А я сразу растерялся, мне ведь не двадцать лет, у меня жена, ребенок. Но Пяткин мне пообещал сразу же, как только достроится общежитие (он мне его в окно показал) дать комнату, двадцать четыре квадратных метра. Я, конечно, согласился, но, набравшись наглости, попросил дать мне разрешение поработать вахтами, пока не получу жилье.

 Пяткин пригласил Харламова Виктора Рудольфовича, он тогда был главным инженером, и начальника отдела кадров. Они мне оформили вызов, и я на следующий день улетел домой в Лисичанск рассчитываться на прежней работе. Вызов давал мне право уволиться без двухнедельной отработки. Уже через день я вернулся обратно, буквально в один день оформил все документы. Везде, куда не приходил, мне все сразу подписывали. Некоторые даже подумали, что я чей-то продвиженец. Хотя я думал, что будет проблема с трудоустройством. Я ведь тогда был одним из старых людей здесь, в Губкинском, мне было за пятьдесят, если быть точнее, пятьдесят три года.

По сути, чего я приехал сюда? У меня в Лисичанске была трехкомнатная квартира, машина, гараж, усадьба на берегу реки, на усадьбе лежал сложенный сборно-щитовой финский дом, и деньги были на фундамент. Но у меня была мечта, поставить дом в два уровня, сделать на втором этаже мастерскую, выйти на пенсию и заняться творчеством. Никаких других дел – небольшой огородик и творчество. Я мечтал, что буду путешествовать и заниматься живописью. Мне жена говорит: «Вот ты сейчас поедешь, деньги, которые на фундамент отложены, прокатаешь, приедешь ни с чем, и будешь опять собирать деньги на фундамент». Тогда деньги все-таки трудно было зарабатывать. Но я все-таки рискнул. Ехал на год, думал, заработаю на стены, и буду заниматься своим делом. И вот уже двадцать восьмой год «зарабатываю». Уже от дома ничего не осталось, отдал его в деревню, усадьбу эту бросил, она мне не нужна оказалась. Ну, гараж купил, дочери купили квартиру там.

Я сначала по вахте летал, жил в мастерской. Маленькая такая комнатка, двенадцать квадратных метров. Она прямо в конторе была. Потом построили финское общежитие, и я сразу перешел на «постоянку». Приехала жена Тамара, приехала дочь Лена. Тамара стала работать в «Нефтянике», Лена в магазине, прямо в Пурнефтегазе, книги продавала. Лет пять так жили, а потом у Тамары поднялось давление. В отпуск едем – ей хорошо, а сюда приезжаем, и через месяц-два – давление. И мы решили на семейном совете, что я останусь до пенсии дорабатывать, а они уехали – сначала жена, а потом и дочь к ней поехала.

 

Вы уже давно на пенсии, но так и не уехали из Губкинского. Что задержало вас здесь на долгие годы?

Пять лет назад я собирался насовсем уехать с Севера домой, даже машину уже начал снимать с учета, думал – загружу все, что необходимо, и поеду, а тут родственники мне звонят и сообщают, что на Украине началась война. И все – я тут и застрял.

А с женой и дочкой мы каждый день по скайпу разговариваем. Когда началась война, они приехали, пожили немного тут. Но, когда там немного поутихло, вынуждены были вернуться назад. Там ведь квартиру не продашь и бросить-не бросишь, растащат все. И мне туда поехать нельзя: ведь, если снова начнется война, тут хотя бы есть «аэродром», куда можно приземлиться. Поэтому жена мне говорит: «Сиди, жди, пока все уладится». Вот и сижу теперь, жду. А чтобы не сидеть просто так, конечно, ищу какой-то там проект, думаю, над чем поработать, чем себя загрузить. Иначе можно сойти с ума.

А как так получилось, что я вообще на Севере задержался на долгие годы? Наверное, заманила демократия и свобода, и вот это другое отношение к человеку творческому – в общем, здесь была другая атмосфера, атмосфера творчества. Во-первых, все были молодые, средний возраст – двадцать два или двадцать три года, а жить среди молодых, энергичных, образованных, физически здоровых, с перспективой – всегда лучше, чем среди старых, больных, плачущих, немощных. Это был очень заряд такой хороший. На работе ко мне не было больших претензий может, я просто умел работать и все что мне давали, я делал быстро.

Во время отпуска я много путешествовал. Сначала ездил на Байкал, потом на Валаам, потом родился мой проект «История города в лицах», потом литературная организация. У меня рождались проект за проектом, и я их мог как-то реализовывать. Там, на «большой земле», это никому не нужно было, ну а здесь это было интересно. У меня была целенаправленная жизнь. Было много времени свободного, а природа рядом, прямо за порогом. Я брал этюдник и шел в лес. Этюд напишу, повешу его на стену в мастерской – и так у меня целый выставочный зал получился.

 

Были ли у Вас какие-то бытовые трудности?

Я как-то спокойно реагировал на все это, может, потому что приехал сюда уже в возрасте хорошем. Для меня бытовые трудности были естественны, я не заострял на них внимание. Да и все то мое окружение, которое было тогда, на это не реагировало. Они не реагировали, потому что были молоды, как правило, свободны.

Трудности были, конечно. Вот вахтовики некоторые жили в машине целую вахту – ну не было места для жилья, но это еще до меня, и то, это только на месторождениях. Или было так, что человек с высшим образованием хочет работать водителем, а его не берут водителем, потому что у них не заполнены места инженерного состава, ему туда предлагают, а он не хочет, потому что водителем больше заработать можно было. Это просто время такое было. Мне повезло, что я в таком зрелом возрасте оказался в таком месте.

Почти всю мебель здесь я сделал сам. У друга взял штук пять листов ДСП – у него в гараже были, из них сделал себе шкафы, перегородил комнату шкафом, проход сделал, а остальное превратил в полки, места-то мало, а семья все-таки. Тамара что-то консервировала, по этим полкам расставляла. Дверь в проем поставили. Стол, кровать, тумбочка были – вот и вся мебель.

 

В своей мастерской Вы не только писали картины. Ваша художественная обитель стала своеобразным центром притяжения творческих людей Губкинского.

Да, ко мне стали заглядывать люди: приходили посмотреть, пообщаться, поговорить о живописи, поговорить об искусстве, чай – кофе попить. И вот как-то так моя мастерская стала превращаться в такой маленький культурный центр в самом НГДУ.

Сначала пришел ко мне Пахтусов Саша, я уже тогда перешел на «постоянку». Как помню, в рабочей одежде, в кирзовых сапогах:

  •  - Мне сказали, что здесь художник работает.
  •  - Ну не обманули.

А он ведь тоже художник, тоже рисовал, выставлялся. Разговорились с ним. Оказывается, про меня ему рассказал один из студентов, который вместе с другими ребятами здесь на отсыпке здания работал и с Пахтусовым в одной комнате общежития жил. Этот студент в литературном институте учился, заходил ко мне поговорить о литературе, живописи. Выяснилось, что и Саша тоже пишет стихи.

Потом пришел ко мне Богдан Михайлович Федорив, они где-то с Пахтусовым пересекались, и тот Богдану обо мне рассказал. Я-то с ним раньше встречался в «Нефтянике», но ко мне он не приходил. А тут с гитарой пришел. Чуть позже, после работы, Саша пришел с гитарой. Возник такой маленький «бомондчик». Им некуда деться, Саша Пахтусов в общежитии живет, у меня как-то покультурнее. Ну а потом получилось так, что мастерскую мою перенесли в «Талангу». Мне выделили две комнаты на первом этаже: одна большая, вторая поменьше – для черных работ, подрамники, например, делать. Места стало больше, и людей больше стало ко мне приходить. Придут, спрашивают:

  •  - Ты свободен? Можно мы зайдем?
  •  - Можно.
  •  - А если будем с вином?
  •  - Можно, заходите.

Кто-то говорит:

  •  - А вот мы с песней.
  •  - Ну, приходи с песней, со стихами.

И стали приходить Анжела Косолапова, Людмила Серафимовна Вяль, которая стихи пишет – она уже уехала из города, сейчас в Белоруссии живет. А я, если и писал что-то, то только для себя, и никому об этом говорил, но когда приходили со стихами или прозой, я принимал участие в обсуждении – куда мне было деваться, я же слышу, ко мне ведь пришли.

Потом Блинов Юрий Михайлович появился. Такой высокий, с усами, в белом костюме. Он в это время как раз закончил книгу «Дороги Чубарова» и отправил ее в издательство. Он такой гордый был, его уже все хвалили. А я в это время написал стихотворение какое-то. А я ж не знал, что он чисто прозаик и совершенно не умеет читать стихи в рифму, он их как прозу читал. Дал я ему стихотворение, говорю: «Юрий Михайлович, на, почитай». Он взял лист, читает, а я смотрю на него и вижу, что уже половину прочитал, там куплетов шесть или восемь было, а потом поднимает на меня глаза и спрашивает: «Это стихи, что ли?» Ну, потом до конца дочитал – ничего, вроде.

А почему он пришел? Оказывается, они с Галиной Павловной Саврасовой, которая в музее работала, искали помещение: у каждого были свои планы – Блинов искал место, где можно будет проводить литературные вечера – «Блиновские чтения», как он планировал, а Галина Павловна втайне вынашивала мысль о создании клуба «Кому за тридцать».

И вот, когда вышла книга «Дороги Чубарова», стали проходить у меня в мастерской литературные вечера. Куковеров Виктор стал заходить, Матюшенко Евгений, другие люди стали приходить. Особенно активным был А. Пахтусов. У нас в «Таланге» образовалось, так сказать, «гнездо бомонда». Творческие личности собирались, все пишущие: Богдан писал свое, Анжела – свое, Пахтусов – свое.

А я просто слушал, иногда у меня свои появлялись вещи, и я их прочитывал Пахтусову Саше. Я видел, что он серьезный парень такой вот, может высмеять, если глупо, но оценивал правильно. Блинов тоже объективный был, но он поэзию не мог оценивать, как я понимал тогда.

Когда издали книгу Блинова «Дороги Чубарова», он пригласил сюда главного редактора московского журнала «Юность». Журнал этот раньше миллионным тиражом выходил. Приехали сюда Дударев и его заместитель Михайлов. Думали, где проводить, и, естественно, решили, что у меня самое удобное место – комната оборудованная, обжитая, «намоленная», как говорится.

И вот тогда Дударев сказал: «Я поражен. Я объехал много городов, встречался со многими коллективами, но нигде не встречал такой сильной литературной организации, как у вас». Вам просто нужно написать устав и зарегистрировать ее. И будут у вас «Блиновские чтения». На следующий день провели собрание, Галина Павловна вместе с Матюшенко и Блиновым подготовили устав. Вот так возникла у нас организация . Сразу, по-моему, там двадцать восемь или даже больше – тридцать человек было. Потом из организации вышла Волокитина Елена Павловна , потом еще одна журналист вышла, потому что профессиональные журналисты не должны участвовать в этой организации. Но «Блиновских чтений» не получилось, а получилась просто обычная литературная организация, куда каждый приходил со своими произведениями, и мы их всех выслушивали, делали замечания, каждый высказывал свое мнение.

 

Произведения многих губкинских авторов в разные годы публиковались в городском альманахе «Вкус ягоды ямальской».

Был в нашей организации Пономарев Борис Борисович. Он был бардом, профессионально играл на гитаре, неплохо пел. Он собирал произведения для альманаха «Вкус ягоды ямальской», по сути, это была его инициатива создать альманах. И то ли он понял, что это хлопотное дело, то ли по какой другой причине, но он передал это дело Романенко Татьяне Иванове (директору городской библиотеки), а она согласилась – для нее это, как для библиотечного работника было более сподручно, там и специалистов было больше, ну и заинтересована она, наверное, больше была.

В первом альманахе моих стихов нет, я в нем не принимал участие, но я присутствовал, когда все это группировались, обсуждалось. А Галина Павловна Саврасова, Людмила Серафимовна Вяль, оказывается, собрали мои «почеркушки» (я им иногда стихи свои читал), их штук пять-шесть оказалось у них в руках, и передали их в следующий альманах. Романенко меня пригласила и сказала, что напечатают мои стихи без всякой редакции. Я, скрепя сердце, согласился, мне это совершенно не нужно было – ни титул, ни заботы, у меня хватало работы в художественной мастерской.

 

Тем не менее, многие губкинцы знают Вас не только как художника, но и как поэта и прозаика.

По сути, у меня никогда не было цели заниматься литературой, тем более, никогда не хотелось что-то написать, и уж тем более, никогда не хотелось исправить, покритиковать кого-то, кто пишет. Стихи возникали у меня всегда случайно и сами по себе. Вот буквально, когда я летел увольняться с прежнего места работы – это на следующий день после беседы с Пяткиным – было ранее утро, на самолете поднимаюсь в Ноябрьске, смотрю, сосны такие редкие, колючие и почему то сразу родились такие слова:

Здесь вокруг тайга, как ежик, соснами,

Где-то рядом бродит дикий зверь,

Это край, куда судьбой мы сосланы,

Здесь смеяться, плакать нам теперь...

Откуда такой образ возник – не знаю. Вот как-то сразу у меня это решилось, ехал вроде на год, но, по сути, я внутренне уже чувствовал, что застряну здесь надолго. Это на уровне подсознания складывалось, это когда настоящие стихи идут – их нельзя придумать. Поэтому, у меня их немного.

Еще в юности мой друг читал мне свои стихи, которые потом публиковал в каком-то журнале, не помню название – «Крестьянка» или что-то в этом роде. Я слушал эти стихи и мог сказать ему, стоит ли такое печатать или нет. Я просто чувствую слово, это дается, мне кажется, от рождения. Это пришло, наверное, от матери , она была чуткой к слову. Потому что отца я не знаю, не помню его толком, я в 38-м родился, а в 41-м война началась…

 

А как вы находите сюжеты для своих живописных работ?

Люблю с природой общаться. В свободное время пошел в лес, нарисовал этюд, пришел домой, повесил на стену – и радуешься. Мне кажется, контакт с природой очень положительно влияет на эмоциональное состояние человека, и в лес надо ходить не потому, что надо набрать много грибов, а для того чтобы просто пообщаться, с самой природой поговорить наедине.

Три года назад в Салехард на пленэр съездил, мне понравилось очень, правда, я тогда неважно себя чувствовал, вот сейчас бы… я бы там получше развернулся. Да еще меня немножко дезориентировали – думал, что там так, посидим в кабинете, выедем на природу раз-два, а, оказывается, мы все время были на природе. Если бы я знал, я бы взял с собой побольше картонок нагрунтованных, я бы мог там написать много хороших вещей… Но, в принципе, я и так семь работ сделал: в Салехарде две осталось, в Мужах – одна работа, в Харпе – одна, в Муравленко – одна, по-моему, и в нашем музее есть...

Со дня открытия музея в Губкинском, я во всех выставках участвовал. Музей – это единственная площадка, где художник может показать себя, увидеть других и сравнить себя с ними, насколько он отстал, какие свои особенности он имеет, и над чем ему надо еще работать. Я благодарен музею именно за все за это.

 

Действительно, музей – это место, где могут общаться художники, а местом притяжения поэтов, писателей, бардов, стала Ваша художественная мастерская.

Да, в художественной мастерской мы собирались постоянно, этот «бомонд» очень долго там жил, у нас не было какого-то графика. Я сразу говорил, что мы не будем загружать себя никакими планами, потому что это творчество – ну как его можно запланировать?

А потом, когда Пурнефтегаз передавал гостиницу «Таланга» в ведомство города, естественно, встал вопрос, куда девать мою мастерскую. Некоторое время я еще оставался в «Таланге», а потом мне выделили помещение в здании АБК-2, где ранее располагалось управление по физкультуре и спорту. Помещение мне понравилось. Там кухонька есть небольшая, а я обычно как-то привык – где работаю, там стараюсь и жить; где мне удобно жить, там я стараюсь и работать. Там и комната, как мастерская, и маленькая кладовочка есть. Рядом кабинет профсоюзного комитета, где Строкин Александр Иванович и Тимошина Лариса Викторовна работали.

Одна комната была мне под мастерскую дана, а вторая под «литературку» - ее Блинову Юрию Михайловичу выделили – он ведь председатель литературной организации был. Ну, а поскольку я там постоянно находился, стали все опять здесь собираться. Приходили люди, которые занимались творчеством, но не могли свое творческое начало профессионально на работе реализовать. Вот почему Волокитина от нас ушла? Она могла писать, она работала журналистом, возглавляла городскую газету, зачем ей дополнительно ходить куда-то, когда она на работе может это делать. А вот Пахтусову куда деваться? Или Людмила Серафимовна… Она же прекрасный поэт, она могла быть хорошим литератором, если бы в литературный пошла... Правда, она библиотечный техникум закончила. Если бы она работала где-то в редакции, каким-нибудь журналистом, занималась бы там творчеством. А она как-то сразу пошла в парикмахеры, и всю жизнь проработала в этой профессии. Но стихи у нее замечательные. Или Нила Петровна Лычак – медсестра, она же не могла реализоваться на работе, как пишущий человек, вот она и приходила к нам. Или Богдан Федорив – он плотник по профессии, а стихи писать – это его духовная потребность.

Вот эти люди искали себе пристанище. Им нужна была такая территория, где бы они могли реализоваться. Потому что, если в библиотеке собраться – там свой план работы, свой график; если, допустим, в музее – там тоже свой график, своя работа, свои задания. Причем, приходили-то люди после работы, в свободное время, или в выходной. А здесь всегда, как в церкви, дверь открыта. У нас не было задачи найти здесь Есенина, Анну Ахматову или там Беллу Ахмадуллину – людям просто нужно было где-то общаться, нужна была территория. И этой территорией стала художественная мастерская.

Многие произведения, которые обсуждались в стенах нашей «литературки», позднее были опубликованы. Ю. Блинов издал тринадцать книг, Нила Петровна Лычак издала, по-моему, четыре книги, Анжела Косолапова издала книгу, Пахтусов издал книгу, Матюшенко издал книгу, я издал три книги. И вот так пошло-пошло-пошло, сложилась, так сказать литературная кухня.

Сейчас разъехались многие, но такова судьба Севера – Пахтусов в Москве, Вяль в Белоруссии, Матюшенко в Аше Челябинской области. Богдан Федорив в Питер уезжал, но опять вернулся – Север не отпускает. А многих уже нет… Нила Петровна умерла, Блинов умер, Воробьев умер…

Сейчас появляются новые имена, вот, например, Максим Влюбленный. Влюбленный – это псевдоним у него, Максим Киселев он, по-моему. Это новый человек у нас, красавец такой, высокий, сорок лет – зрелые годы. Уже вышла его первая книжка. Его стихи – это целые баллады.

А почему Максим пришел сюда? Потому что работает не в творческой сфере. Он сам заканчивал, по-моему, училище культуры, режиссерское отделение, но работы нет. Он из Казани, пока ехал сюда, место, куда планировал, заняли. Не будешь ведь возвращаться. Вот теперь работает по вахте продавцом в «Шансе» – месяц отработает, месяц там, зато вот уже книжку издал. Сейчас он пытается выйти на телевидение, создать там какую-то свою программу, читать стихи.

 

Сегодня Ваше литературное объединение носит название «Губкинский родник». Как родилось такое имя?

Когда решали, как его назвать, было много предложений. Предлагали «Ямальский родник», но мы по Ямалу-то не имеем хождения. Это Пахтусова предложение – «Губкинский родник». Первым председателем был избран Блинов, потом, когда он уехал в Москву, меня избрали председателем, не потому что умный, а потому что я тут постоянно нахожусь. Дударев даже в шутку сказал: «Надо назвать «У Кузьмича». Они ведь все сюда приезжали – и Дударев, и Михайлов, и Анненский – он в журнале «Юность» тоже работает и в литературном университете преподает, статьи все писал о Блинове. Анненский - это известная фамилия, он из потомственных Анненских критиков. Все, кто приезжал из литераторов, почти все здесь побывали.

 

Вернемся к Вашему основному занятию – живописи. Губкинцы хорошо помнят Ваши проекты «От Валаама до Ольхона», «История города в лицах». Расскажите, как они появились.

«От Валаама до Ольхона» появился после того, как я съездил в путешествие по этому маршруту. У меня тогда было много этюдов, я сделал выставку, первая выставка была в Тарко-Сале, она там прошла хорошо, мы целой делегацией на открытие ездили, там были, потом она здесь экспонировалась. А потом Галина Павловна Саврасова на меня «насела»: «Давайте что-нибудь делайте о городе». Это она мне подсказала проект «История города в лицах». А как его делать? От чего отталкиваться, на что опираться, что сделать главным, по каким признакам выбирать людей? Думали-думали, никто ничего предложить не мог. И потом как-то у меня родилась такая мысль –мир ведь слухами полнится, о ком больше всего в городе говорят, о том я и буду писать, я сделаю его портрет, и кратко нарисую его биографию. Неважно, какая у человека профессия, кем он работает, какое образование. Я написал двадцать портретов с коллажами. Это были люди из разных сфер, но те, кого знал весь город. Потом я еще в проект десять пейзажей добавил. А чуть позже я в проект добавил портреты членов нашей «литературки». Я понимал, что придет время, люди начнут разъезжаться, организация начнет распадаться – надо оставить память. Фотографии это фотографии, а если в музее будет этот блок портретов – через тридцать, через пятьдесят лет, когда уже никого из нас здесь не будет, на них придут смотреть люди другие, освобожденные от наших эмоций, от наших желаний. Они будут смотреть на них другими глазами.

Потом я еще раз съездил на Валаам. Побывал в этих святых местах, в этой тишине, видел сосну художника Шишкина, посетил монастырь, слышал пение самого главного хора русской православной церкви. У меня накопилось много материала, и, когда я вернулся оттуда, я решил написать книжку «От Валаама до Ольхона». Но это уже была проза. Книга должна была быть иллюстрирована фотографиями, но те фотографии, которые для книги сделали, мне не понравились, и тогда я решил, чтобы заполнить место, вместо них поместить в книгу свои новые стихи.

А потом я написал серию детских стихов. Приехали поэт Паскаль со своим другом Кравченко. Паскаль хорошие стихи пишет. Кравченко – детский поэт. Они хорошо отозвались о моих стихах. Сказали, что пятнадцати-двадцати стихов хватит для книжки. Я обратился к Заволжскому Виктору Борисовичу (он здесь был генеральным директором «Пурнефтеотдачи», потом в Москву уехал), чтобы помог мне издать книжку. Он, как спонсор, выступал в очень многих городских проектах. Вообще я его хорошо знаю, давно, такой живой, энергичный, деятельный мужик, они были друзьями с Харламовым по работе и в личных отношениях. Он раньше у меня всегда брал этюды, ему нравились мои работы. Кстати, Заволжский в «Истории города в лицах» есть. Он помог издать книжку, только предложил мне самому сделать иллюстрации к своим стихам.

Вот так все складывалось. Сегодня у меня три книги, больше ста пятидесяти написанных картин.

 

Вам приходится общаться с разными людьми. Правду ли говорят, что на Севере люди добрее?

Мне повезло, что все эти годы я жил среди молодых людей, которые были свободны – вот это я чувствовал. Этого нет в старых городах, совершенно нет, оно и здесь уже начинает уходить понемножку, слабеть. А тогда это было такое хорошее ощущение – чувствовать себя молодым, свободным, в состоянии полета, ощущения как бы невесомости такой, что жизнь бесконечная, что все сбудется, все состоится и все будет очень хорошо. Это состояние тогда присутствовало у всех, хотя были трудности. Не было озлобленности, не было обиды никакой. У всех была перспектива, все сюда ехали не от плохой жизни, а из желания улучшить то, что было. Мне кажется, все как-то были наполнены добротой изначально, шли навстречу друг другу. Очень благодарен Валерию Владимировичу Лебедевичу – он морально поддерживал меня буквально всегда и во всем. Существование мастерской, «литературки» – это его благосклонное отношение. Мне повезло с людьми, с окружением.